08.02.2018 3318

Что такое государство и откуда оно берется. Грандиозные успехи

Итак, в течение каких-то трехсот лет государство изменилось до неузнаваемости. Реальный субъект - монарх был заменен «народом» - искусственным человеком Гоббса, фикцией, от имени которой осуществлялось теперь налогообложение того же самого «народа».

Это полностью поменяло взаимоотношения налогообязанных и тех, кто получал доход от налогов. Теперь налогообязанные могли верить в то, что государство приносит пользу и рассматривать его как «свое». Руки Левиафана оказались развязаны и он немедленно принялся за дело.

В течение исторически короткого времени было закончено присвоение государством денежной системы. Процесс занял примерно 300 лет, но шел он с неодинаковой скоростью, начиная со второй половины 19 века он ускорялся, и завершился в 1971 году. В 19 веке начался процесс присвоения системы образования. Кстати, цель получения детьми знаний никогда не рассматривалась в качестве главной ни в прусской модели, счастливыми наследниками которой мы являемся, ни в американской. В обоих случаях главной и не скрываемой целью присвоенной государством системы была индокринация правильных, с точки зрения Левиафана идей. Собственно говоря, все, что нужно знать об этой системе заключается в том факте, что государство практически повсеместно наказывает родителей, которые пытаются уберечь от нее своих детей.

В конце 19-го века в Германии и в начале 20-го в Англии государство начало присваивать себе систему социального страхования, которая базировалась на добровольных обществах взаимопомощи. Этот процесс породил сразу двух монстров современного государства — систему здравоохранения, которая практически во всех странах в большей или меньшей степени финансируется из налогов, и систему «социальной защиты», которая полностью финансируется из бюджета. Наивысшим достижением последней являются пенсии по возрасту, которые заставляют младшее поколение работать на старшее и создают своего рода эффект дедовщины. 
Вся эта новая система складывалась на фоне становления представительской демократии, которая стала важнейшей ее частью, по сути, мотором, который приводит всю эту машину в движение. Мнение о том, что государство, оказывается, полезно и должно приносить пользу, оправдывало рост государственных расходов и вмешательства в области, до которых еще вчера государству не было никакого дела (охрана порядка, медицина, образование, социальное страхование). Одновременно с этим прогрессивная общественность боролась за расширение избирательных прав, что привело к тому, что выгодополучатели  расширения государства и роста бюджетов оказались в его законодательном органе.

До этого момента парламент (по крайней мере, в его классической британской версии) был в некотором смысле тормозом расширения государства, так как обладал «правом кармана». Парламент был органом налогоплательщиков, которые были заинтересованы в том, чтобы налогов было меньше. Для того, чтобы государство что-то получило и что-то потратило, парламент должен был согласиться с расходами короны, что он делал, мягко говоря, не всегда. В отсутствие понятия «бюджета», расходы короны были явлением регулярным но не «автоматическим». Вопрос расходов подлежал рассмотрению каждый раз, когда он возникал и рассматривался в комплексе, то есть, предметом регулярной дискуссии в парламенте была не только величина расходов, но и источники дохода. Поэтому налоги не были постоянными, они принимались и отменялись в связи с конкретными запросами короны и все это было предметом политической борьбы. Кстати, лозунг «нет налогообложения без представительства» связан именно с этой особенностью системы. Для того, чтобы мы сегодня правильно его поняли, он должен звучать как «нет налогообложения без представительства и согласия налогооблагаемых». Для авторов этого лозунга тот факт, что в парламенте заседают налогоплательщики и что они решают, какими будут расходы короны являлся само собой разумеющимся.

Чем больше расширялось государство, тем в большей степени выгодополучатели налогообложения наполняли собой парламент через механизм расширения избирательных прав. В конце-концов, это привело к удивительному состоянию дел, когда процесс налогообложения оказался полностью вне политического процесса. Налоги теперь никак не привязаны к некой политически определяемой цели, а собираются «вообще». Они представляют собой непрерывный денежный поток, образующийся от средств, изъятых из экономики множеством самых разных способов. Бюджет в этой системе является просто регулярной процедурой перераспределения этого потока на более мелкие потоки и ручейки.
То есть, реальное функционирование современной демократии давно не имеет ничего общего с популярным представлением, в котором «мы» с помощью налогов «собираем деньги» на некие цели. Нет, деньги собираются «вообще» и этот процесс никак не зависит от «целей» и от политической борьбы как таковой.
Среди прочего, такое положение дел делает возможной имитацию «правого дискурса» - в данном случае, борьбу за снижение ставок или отмену тех или иных налогов. Как правило, такая борьба никак не сказывается на государственных расходах в целом, зато защищает систему, так как привлекает кажущейся простотой и эффективностью ее потенциальных врагов.

В итоге, современная демократия представляет собой воплощение гоббсовской «борьбы всех против всех». Поскольку расширение государства превратило большинство, если не всех, в выгодополучателей бюджетного распределения, то политический процесс превратился в борьбу за долю в этом распределении, при этом, количество групп, которые якобы нуждаются в государственном вмешательстве и в государственных деньгах постоянно растет. 
Теперь перейдем к главному. В предыдущей колонке я обещал поговорить о том, почему государству удалось добиться таких впечатляющих успехов. Давайте посмотрим на этот график мирового ВВП на душу за последние 2000 лет.

56712309834598

Понятно, что показатель ВВП, мягко говоря, не идеален. Понятно также, что посчитать ВВП на душу в первом году нашей эры — весьма сомнительная затея. Тем не менее, если рассматривать этот график исключительно как качественное представление процесса, то он весьма полезен, так как наглядно иллюстрирует три важных тезиса. Первый — большую часть своей истории, человечество жило очень бедно. Второй — рост богатства начался совсем недавно. И третий — этот рост имеет поистине взрывной характер.
Этот график делает понятными причины, по которым государствам буквально в течение 200-300 лет удалось невероятно увеличить налогообложение. Эти 200-300 лет приходятся на период взрывного роста благосостояния, и в данном случае, это не просто корреляция, а причинно-следственная связь.

Однако, для начала нужно сказать о том, что экономический рост совсем не обязателен. Если бы всяческие войны, эпидемии и прочие катастрофы случались бы чаще или государствам удавалось бы регулярно изымать все излишки, этот график так и колебался бы возле нуля. С другой стороны, экономический рост обусловлен предыдущим развитием, и, прежде всего, накоплением капитала во всех его возможных формах, совершенствованием правил и институтов. То есть, если бы не было катастроф, эпидемий и государств, график рос бы более равномерно, но все равно имел бы характер экспоненты, то есть «развитие» на ранних этапах было бы менее заметным и медленным и сильно ускорялось бы ближе к «нашему времени».

То есть, у взрывного роста, который начался с промышленной революции, было две причины. Первая, скажем так, «объективная» — это достижения предыдущей истории человечества, без которых взрыв никогда бы не случился, и вторая причина - причина «ситуативная», то есть  обстоятельства места и времени Британии 18-19 веков. Без ситуативных причин взрыва тоже бы не случилось, но он мог случиться раньше или позже и в другом месте. Суть «ситуативных» причин состоит в том, что они должны позволить раскрыться «объективным» причинам экономического роста.

Таким образом, нам остается выяснить, в чем состояли «ситуативные» причины, сложившиеся в Британии. Эти причины можно обозначить как «свободу», которая, в свою очередь имеет множество других причин, среди которых специфическая история Британии, в которой короли так и не получили абсолютной власти, в которой сохранилась более-менее независимая судебная система, в которой существовало уникальное общее право и, главное — некая либеральная в хорошем смысле идеология, которую разделяли как часть представителей «податного сословия», так и часть элиты.  
Грубо говоря, совокупность всех этих факторов означала простую вещь — государство здесь было слабым. Напомню, что слабость государства не означает неспособность чиновников выполнять свои «обязанности», она означает, что граница дозволенного для них пролегает таким образом, что дозволенного остается очень мало. И самое главное, это то, что эта граница устанавливается не «законами» и приказами начальства, а представлениями налогообязанных и части элиты о том, что «позволено», а что нет.
Слабость государства означает, что оно не может легко увеличить налогообложение в широком смысле и когда у людей остаются излишки, они получают возможность распоряжаться ими по своему усмотрению, что означает, прежде всего, инвестировать. Будучи уверенными в том, что они смогут распоряжаться плодами своего труда, люди охотно занимаются этим, что и приводит, в итоге, к экономическому росту.
Однако, дальше начинается самое интересное. Поскольку, как мы сказали, государство здесь является слабым, оно не может просто так наложить лапу на возрастающее богатство подданных. Поэтому оно начинает изменяться, мимикрировать для того, чтобы понизить «цену согласия». Для этого ему нужно предстать в новой роли, роли, которая найдет одобрение и поддержку у самих налогооблагаемых. Государство прекрасно справилось с этой задачей. Не случайно Британия является не только родиной промышленной революции, но и родиной демократии, то есть, всего того ужаса, в котором мы сегодня процветаем. Именно быстрый экономический рост и невозможность обратить его себе на пользу традиционными способами, то есть, буквальным и прямым ростом налогообложения, вызвал эволюцию государства, в ходе которой оно радикально трансформировалось из прозрачной системы эксплуатации в якобы нейтральный «инструмент», служащий благу общества.
Это был настоящий успех и даже триумф. Если в начале промышленной революции государство присваивало себе жалкие несколько процентов национального продукта, то сегодня пожираемая им «доля» составляет 50-60%. Да, мы стали больше производить и больше потреблять, но и паразит теперь отнимает у нас большую долю.

 


Продолжение следует

Оценка материала:

5.00 / 16
Что такое государство и откуда оно берется. Грандиозные успехи 5.00 5 16
Колонки / Владимир Золотoрев
08.02.2018 3318
Еще колонки: Владимир Золотoрев
  • Трамп, комсомол и перестройка Трамп, комсомол и перестройка

    С большим, скажем так, интересом наблюдаю за таким явлением, как Дональд Трамп. Явлением потому, что этот человек в силу обстоятельств (к которым относятся и его личные качества) показал, чем является современная политика, во что она превратилась и во что еще может превратиться. Грубо говоря «президентство Трампа» это такой себе «срыв покровов», для многих неожиданный причем до такой степени, что они отказываются замечать то, что под этими покровами обнаружилось.

  • Стивен Пинкер, насилие и агрессия или Поубивают ли друг друга анархисты Стивен Пинкер, насилие и агрессия или Поубивают ли друг друга анархисты

    Периодически встречаю в сети ссылки на книгу Стивена Пинкера The Better Angels of Our Nature: The Decline of Violence In History And Its Causes. Почти всегда ссылки на Пинкера приводятся в качестве аргумента того, что без государства прожить невозможно или что государство, хотя и зло, но тоже приносит пользу. И, опять-таки, почти всегда цитируют одну и ту же фразу  "Если бы уровень смертности от насилия был в 20 веке, как у племенных войн, то погибло бы в двух мировых войнах и Холокосте не 100 миллионов человек, а два миллиарда". Эта фраза и ссылка на исследование Пинкера является тем самым аргументом против анархии. 

  • Конституция против права или Устарел ли hardcore? Конституция против права или Устарел ли hardcore?

    Дискуссия вокруг конституанты полезна хотя бы тем, что в ней постоянно всплывают всяческие заблуждения. Вот, например, Дацюк в своей заметке написал: “Проблема пана Бистрицького (Быстрицкий, отвечая Дацюку, говорил об общественном договоре в его историческом понимании, - ВЗ) в тому, що він використовує дуже архаїчне розуміння суспільного договору, посилаючись на класиків суспільно-політичної думки.

  • Почему «конституанта» и «новый общественный договор» - совершенно бесполезные затеи (часть 2) Почему «конституанта» и «новый общественный договор» - совершенно бесполезные затеи (часть 2)

    В предыдущей заметке мы говорили о происхождении «общественного договора» и о том, что какой-то смысл в этой идее есть только тогда, когда она используется как метафора неких подразумеваемых правил взаимоотношений между «властью» и «народом». Кроме того, шла речь о том, что нельзя понимать конституцию, как синоним «общественного договора» и о том, что конституция сама по себе не является инструментом «изменений к лучшему», принятие новой конституции не способно «отменить» сложившиеся отношения.

  • Почему «конституанта» и «новый общественный договор» - совершенно бесполезные затеи (часть 1) Почему «конституанта» и «новый общественный договор» - совершенно бесполезные затеи (часть 1)

    Недавно среди украинских экспертов и прогрессивной общественности вновь началась дискуссия по поводу «конституанты» и «нового общественного договора» (Дацюк написал заметки здесь, здесь и здесь, вокруг этого возникло обсуждение, а вот здесь можно понаблюдать за людьми, которые в прямом эфире пишут новый общественный договор). Активизация дискуссии была вызвана выступлением Тимошенко, которая произнесла несколько  новых для пересичного слушателя слов (общественный договор, конституанта, блокчейн). Понятно, что Тимошенко знать не знает, что такое «общественный договор», «конституанта» и, тем более, «блокчейн». Точно так же, очевидно, что если она когда-то и прибегнет к мероприятиям, которые она назовет «конституантой», то исключительно ради своих политических целей. Тем не менее, новые слова были сказаны «топовым политиком» и, тем самым, перенесены из маргинального поля активизма и экспертизы в политическую повестку дня.